avangard-pressa.ru

Белая королева - История

Я сидел в искореженной машине, уставившись на электробритву. Белая королева повержена. Та, которой я поставил шах и мат моему отцу, моему прошлому, да и всей моей прежней жизни. Она, уверявшая, что любит меня, — и я тогда поклялся, что, будь это даже ложью, какая-то часть меня все равно всегда будет любить ее только за то, что она это сказала. Она, которую я называл своей лучшей половиной, потому что в самом деле считал ее одним из двух моих Янусовых ликов, моей доброй частью. Но я ошибся. И я ненавидел ее. Нет, даже не так: Дианы Стром-Элиассен для меня больше не существовало. И тем не менее я продолжал сидеть не двигаясь в искореженной машине с электробритвой в руке и единственной мыслью в голове.

Будет ли Диана любить меня без волос?

Какие странные вещи приходят иной раз в голову! Я отключил эту мысль и нажал на кнопку «включить». Электробритва, принадлежавшая человеку с пророческой фамилией Сюндед,[30]завибрировала в руке.

Мне надо измениться. Я хочу измениться. Прежнего Роджера Брауна больше не существует. И я принялся за дело. Спустя четверть часа я уже смотрел на себя в осколок, оставшийся от зеркала заднего вида. Зрелище — как я и опасался — особой красоты не представляло. Моя голова напоминала ядро арахиса в шелухе, продолговатая и чуть вогнутая посередине. Гладко выбритая поверхность бледно светилась на фоне загорелой физиономии. Но это был я — новый Роджер Браун. Между ног у меня лежали состриженные волосы. Я собрал их в пластиковый пакет и засунул в задний карман форменных брюк Эскиля Монсена. Попутно обнаружив в нем бумажник. Внутри была кредитная карточка и немного денег. А поскольку светиться и дальше с кредиткой Уве Чикерюда в мои планы не входило, то бумажник я решил забрать. Зажигалку я уже нашел в кармане черной бивернейлоновой куртки прыщавого и теперь думал, не поджечь ли обломки машины. Это затруднит работу по идентификации останков и, возможно, даст мне сутки передышки. С другой стороны, на дым тут же прибудет пожарная команда, в то время как без него, если мне повезет, может пройти еще много часов, прежде чем кто-то обнаружит эти обломки. Я посмотрел на срез мяса, бывший когда-то лицом прыщавого, и принял решение. У меня ушло почти двадцать минут на то, чтобы стащить с него брюки и куртку и натянуть мой зеленый спортивный костюм. Все-таки удивительно, до чего быстро человек привыкает свежевать ближних. Срезая кожу с обоих указательных пальцев у прыщавого (я забыл, с какого пальца снимаются отпечатки — с правого или левого), я ощущал лишь спокойную сосредоточенность хирурга. Потом я чуть порезал и большие пальцы, чтобы повреждения рук выглядели более естественно. Покончив с этим, я отошел на два шага от машины, чтобы оценить результат работы. Кровь, смерть, тишина. Это была инсталляция, достойная Мортена Вискума.[31]Будь у меня фотоаппарат, я бы снял это и послал снимок Диане, чтобы она повесила его у себя в галерее. Потому что… как там Грааф выразился? Именно страх, а не боль делают человека сговорчивей.

Я шел вдоль шоссе. Был, конечно, риск, что Клас Грааф поедет именно по этой дороге и увидит меня. Но это меня не тревожило. Во-первых, он не узнает лысого типа в бивернейлоновой куртке Элверумского клуба Кодо-дзен. Во-вторых, идет этот тип не так, как ходил Роджер Браун, а выпрямившись и медленнее. В-третьих, GPS-трекер Граафа знает абсолютно точно, что я остался там, в искореженной машине, и не сдвинулся ни на метр. Логично. Чего еще ждать от мертвого?

Я миновал фермерский двор и пошел дальше. Мимо проехала машина, чуть притормозив — кто это идет? — потом газанула и исчезла в ярком осеннем свете.

Тут хорошо пахло. Землей и травой, хвойным лесом и коровьим навозом. Чуть саднили раны на затылке, но к затекшему телу понемногу возвращалась чувствительность. Я шагал широким шагом и дышал полной грудью, оживая с каждым вдохом. Через полчаса ходьбы я по-прежнему находился на той же бесконечной земле, но вдалеке показалась синяя табличка и навес.

Автобусная остановка.

Спустя еще четверть часа я вошел в серый автобус местного сообщения, расплатился наличными из бумажника Эскиля Монсена и узнал, что автобус следует в Элверум, откуда можно поездом доехать до Осло. Я уселся в кресло напротив двух платиновых блондинок за тридцать. Ни одна не удостоила меня взглядом.

Я дремал, но проснулся, когда послышалась сирена и автобус, замедлив ход, съехал на обочину. Мимо нас промчалась полицейская машина с синей мигалкой. Машина «ноль-два», подумал я и отметил, что одна из блондинок смотрит на меня. Я посмотрел на нее в ответ и заметил, что она инстинктивно пытается отвести глаза, оттого что мой взгляд слишком пристален, оттого, что я, видимо, вызываю у нее отвращение. Но не смогла. Я криво улыбнулся ей и отвернулся к окну.

Солнце еще озаряло родной город ветхого Роджера Брауна, когда новый сошел с поезда в семнадцать часов десять минут. Но ледяной ветер уже задувал в разинутую пасть бронзового тигра перед Центральным вокзалом Осло, пока я наискось пересекал вокзальную площадь, направляясь в сторону улицы Шипергата.

Торговцы наркотой и проститутки на Толлбугата смотрели на меня, но не озвучивали своих предложений мне, в отличие от ветхого Роджера Брауна. Перед входом в гостиницу «Леон» я остановился и посмотрел на белые пятна на фасаде в местах, где отвалилась штукатурка. В одном из окон висело объявление, предлагавшее номер по цене четыреста крон за ночь. Я вошел внутрь и направился к стойке администратора, или «РЕСПЕШЕНУ», как было написано на табличке позади мужчины, находившегося за стойкой.

— Да? — произнес он вместо обычного «Добро пожаловать!», к которому я привык в отелях, где останавливался ветхий Роджер Браун. Лицо администратора покрывала пленка пота, словно после тяжелой работы. Пьет слишком много кофе. Или просто нервный от природы. Мечущийся взгляд свидетельствовал в пользу последнего.

— У вас есть номер на одного? — спросил я.

— Да. На какой вам срок?

— На сутки.

— Полные?

Я никогда прежде не бывал в гостинице «Леон», только проезжал мимо несколько раз, и догадался, что они предоставляют номера с почасовой оплатой тем, кто занимается любовью на профессиональной основе. Иными словами, женщинам, которым не хватает красоты или смекалки, чтобы с помощью своего тела заполучить дом по проекту Уве Банга и собственную галерею в районе Фругнер.

Я кивнул.

— Четыреста, — сказал мужчина. — Оплата сразу.

У него был легкий шведский акцент, с которым по какой-то причине говорят вокалисты танцевальных групп и некоторые проповедники.

Я бросил на стойку комбинированную кредитно-банковскую карту Эскиля Монсена. Я знал по опыту, что в отелях не очень следят, чтобы подписи были похожи, но на всякий случай потренировался в поезде. Проблемой была фотография. С нее смотрел мордатый детина с длинными вьющимися волосами и черной бородой. Даже не особенно вглядываясь, можно было заметить его неполное сходство со стоящим теперь у стойки узколицым дядькой с бритым черепом. Администратор разглядывал карточку.

— Вы не похожи на фотографию, — сказал он, не отрывая от нее глаз.

Я ждал, пока он все-таки подымет свой взгляд и встретится с моим.

— Рак, — сказал я.

— Что?

— Химиотерапия.

Он трижды моргнул.

— Три курса, — сказал я.

Его кадык дернулся, когда он сглотнул. Я видел, его уверенность поколебалась. Ну, давай же! Мне надо скорее лечь в постель, затылок разболелся просто дико. Я не отводил взгляда. Наконец это сделал он.

— Сорри, — сказал он и протянул мне карточку обратно. — Мне никак нельзя попасть в неприятную историю. Я и так под наблюдением. Наличных у вас нет?

Я покачал головой. Купюра в двести крон и монета в десять — вот и все, что осталось у меня после покупки билета на поезд.

— Сорри, — повторил он и вытянул руки, словно в мольбе, так что карточка уперлась мне в грудь.

Я взял ее и вышел.

Не было никакого смысла пытать счастья в других гостиницах: если ее не взяли в «Леоне», то не возьмут и в них. А в худшем случае поднимут тревогу.

Я перешел к плану Б.

Я был новичком, чужаком в этом городе. Без денег, без друзей, без прошлого. Был никем. Фасады, улицы и прохожие представали мне иными, чем Роджеру Брауну. Тонкая облачная пелена закрыла солнце, и стало еще на несколько градусов холоднее.

На Центральном вокзале пришлось спросить, какой автобус идет в Тонсенхаген, а когда я вошел в автобус, шофер почему-то обратился ко мне по-английски.

От остановки до дома Уве я преодолел два утомительных подъема в гору, но все равно замерз, пока туда добрался. Покружив несколько минут вокруг, чтобы удостовериться, что рядом нет полиции, я быстро подошел к дому и отпер дверь.

Внутри было тепло. Отопление с программируемым термостатом. Я набрал «Наташа», чтобы отключить сигнализацию, и вошел в спальню-гостиную. Здесь пахло так же, как в прошлый раз. Немытой посудой, грязным бельем, оружейным маслом и серой. Уве лежал на кровати так же, как день назад, когда я оставил его. Хотя казалось, прошла целая неделя.

Я нашел пульт, лег на кровать рядом с Уве и включил телевизор. Пролистал странички телетекста, но там не было ничего ни о пропавшей полицейской машине, ни о погибших полицейских. Наверняка полиция Элверума уже спохватилась, но будет тянуть с заявлением об исчезновении машины на случай, если все это окажется банальным недоразумением. Однако рано или поздно машина найдется. Интересно, сколько времени у них уйдет, чтобы установить, что труп в зеленом спортивном костюме и без кончиков пальцев — это не задержанный Уве Чикерюд? Минимум сутки. Максимум двое.

Я, конечно, мало что смыслил в таких вещах. И новый Роджер Браун знал не больше моего о полицейских процедурах, но он хотя бы понимал: в ситуации, требующей быстрых решений на основе сомнительной информации, надо рисковать, а не ждать, пока станет слишком поздно; и поддаваться страху можно ровно настолько, чтобы он обострил чувства, но не мог парализовать.

Поэтому я закрыл глаза и уснул.

Когда я проснулся, часы в телетексте показывали двадцать ноль три. А под часами шла строка о том, что как минимум четыре человека, из них трое — полицейские, погибли в дорожной аварии близ Элверума. Машины хватились еще в первой половине дня, а во второй ее обломки обнаружились в перелеске на берегу реки Треккэльва. Пятого пассажира, также полицейского, в ней не оказалось. По предположениям полиции, его выбросило из машины и он упал в реку, в связи с чем были начаты поиски. Полиция просила общественность сообщить о водителе угнанного трейлера с надписью «Кухни „Сигдал“» на кузове: брошенный трейлер был найден на лесной дороге в двух милях от места аварии.

Как только они поймут, что пропавший — это задержанный Чикерюд, то рано или поздно сюда заявятся. Мне надо искать другое место для ночлега.

Я вдохнул и задержал дыхание. Потом, перегнувшись через труп Уве, взял с тумбочки телефон и набрал единственный номер, который помнил наизусть.

Она взяла трубку после третьего гудка.

Вместо обычного смущенного, но теплого «привет» Лотте ответила еле слышным «да?».

Я тут же положил трубку. Я хотел только удостовериться, что она дома. Будем надеяться, что она и позже никуда не уйдет.

Я выключил телевизор и встал.

После десятиминутных поисков я нашел два пистолета: один в шкафчике в ванной, другой был засунут за телевизор. Я выбрал второй, черный, маленький, и пошел на кухню, выдвинул ящик, достал две коробки, одну с боевыми патронами, другую с надписью «blanks», вставил в магазин боевые патроны, зарядил пистолет и поставил на предохранитель. Я сунул пистолет за пояс брюк, как это делал Клас Грааф. Пошел в ванную и положил первый пистолет на место. Закрыв шкафчик, я продолжал стоять, разглядывая себя в зеркале. Лицо красивой формы и четких очертаний, брутальная нагота головы, яркий, почти лихорадочный блеск глаз и рот — безвольный, но решительный, безмолвный, но красноречивый.

Вне зависимости от того, где я проснусь завтра утром, на совести у меня будет убийство. Преднамеренное убийство.